Самый далекий берег, Бушков Александр, читать или скачать бесплатно эту книгу.

Онлайн библиотека - большой выбор различных книг, разных жанров и направлений

Читать Бушков Александр Самый далекий берег




БУШКОВ САМЫЙ ДАЛЕКИЙ БЕРЕГ ONLINE БИБЛИОТЕКА tp://www.bestlibrary.ru Анонс Пациент психиатрической больницы Кирьянов предлагает своему лечащему врачу почитать рукопись под названием Самый далекий берег . Кирьянов настаивает на том, что это дневник нескольких последних месяцев его жизни. События, описанные там, настолько невероятны, что это не может быть дневником... Мечты стареют быстрее самих мечтателей С. Кинг ГЛАВА ПЕРВАЯ ПУТЕШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ Врач завтракает. Эта фраза бесхитростна, немудряща и проста, как перпендикуляр, лишь на первый взгляд. Смотря какой врач. Если врач штатовский, если он занимается легальным бизнесом, а не подпольные аборты штрикает в мексиканских или иных там маргинальных кварталах, то это одно. Такой эскулап усаживается за чистый стол в чистой кухне устрашающих на расейский взгляд размеров, заливает в организм свежевыжатый апельсиновый сок, вкушает тостики, а ежели желает отведать мясца, то, понятное дело, постной, полезной для здоровья куриной грудки - ибо курьи ножки не в почете, их потребляет нелегальная иммигрантура, беднота всякая, негры (ох, пардону прошу, пардону, афроамериканцы, ну да!) и прочий несознательный элемент... А впрочем, есть подозрения, что спец по нелегальным абортам питается столь же выверенно-антихолестериново. Тоже как-никак янкес, да и бабки должны капать приличные, ага. Зеленое лавэ, ясный пень. А если врач, который завтракает, наш? Причем не счастливчик, угнездившийся в какой-нибудь новорусской больничке, вписавшийся в рыночные отношения обстоятельно и прочно? Если врач хоть и неплохой, но припечатанный клеймом бюджетник"? Вот именно, вы абсолютно правы, экстрасенсы вы мои, предсказатели, можете радостно плескать в ладошки и кричать: Угадал! Угадал!" Ну да, а как же? Какие там свежевыжатые апельсины, вы еще миноги помяните или королевских креветок... Ага, ага, вот именно. Доктор Терехов отрезает две скибки хлеба (который в последние годы черствеет отчего-то моментально). Без тени излишнего гусарства откраивает два кружочка дешевенькой колбасы, по грустному совпадению именуемой докторской", и примащивает их на одну скибку. А на вторую кладет разрезанный вдоль, освобожденный от осклизлой фольги плавленый сырок. Ну и жует, конечно. Кушать-то хотца. В холодильнике есть еще пакет пельменей - но доставать их боязно. Вчера только по телевизору подробно рассказали про ловкачей, которые в каком-то подвале лепили подделку, и мясцо так называемое, из коего лепили, тоже показали обстоятельно. И поддельные пакеты, в точности такие, как у доктора Терехова в морозилке. А если в завершение упомянуть, что подозрительные пельмени куплены доктором крайне дешево, на уличном лотке, куда, по уточнению теледивы, как раз и сдавали свою гниль подлые фальсификаторы (на уличные лотки, вот именно), то к покупочке прикасаться и вовсе опасно. Доктор их, конечно, съест. Потом. Дня через три-четыре, когда страх схлынет и позабудется. С горчичкой, благо дешева, уговаривая себя, что этот пакет все же не в грязном подвале сделан. А куда денешься, если в сентябре еще не дали зарплату за июнь? Проварить как следует и горчичкой, горчичкой... Прихлебывает доктор жиденький чаек, облагороженный скупой ложечкой сахара. Чаек бледно-желт, понятно. Дражайшая половина вообще обходится тем же чайком без сахара, не касаясь ни колбасы, ни дешевеньких сырков. Ей как-никак следует заботиться о фигуре - сорок, ага. Она все еще красива, она стройна и, чего уж греха таить, вполне сексапильна, вот только доктору Терехову от этого не легче, ибо плотские радости, коих ему охота, давненько сошли на нет. Ну, причины банальны. Не требуют развернутого пояснения. Что ты за мужик, если заработать не можешь... Другие вон..." И хватит с вас в качестве примера, верно? Чего там пояснять... Стандартно. Что хуже всего, давным-давно пройдена стадия шумных сцен и попреков вслух. На данном этапе - откровенное отчуждение, молчание, взгляды искоса, презрительно задранный носик. Смотря на чей вкус, но что касаемо лично доктора Терехова, для него это еще хуже, чем шумные свары. А вот поделать ничего нельзя... Таков уж он есть, каков есть. Он не дитенок и прекрасно знает, что другие психиатры как-то устраиваются. Как же иначе, если делянка благодатнейшая - психиатрия, ага... Кому от армии откосить, кому от зоны, да мало ли причин? Мало ли ситуаций, в которых можно облагодетельствовать клиента в обмен на бумажки приличного достоинства или какой-нибудь приятный бартер? Но самое печальное в том и заключается, что доктор Терехов этого не умеет. Вот не умеет, и все тут. Не получается, хоть ты тресни, хоть ты изрыдайся. У других получается, а у него - никак. Вполне вероятно, на нем уже давным-давно сияет невидимое клеймо: Этот не умеет . А потому к нему и не обращаются. Это ж должно быть на лице как-то написано: что данный доктор умеет и может. Если можешь, но не умеешь - тебе крандец, кирдык тебе, понимающий клиент к тебе и не подойдет... В глубине души у доктора Терехова давным-давно сложилось стойкое убеждение, что страна его предала. Именно так. Он свои обязательства гражданина, ситуайена полноправного выполнил от и до: он послушно учился, исправно отслужил в армии, он не нарушал законов, разве что в юности, по мелочам, ну там драчки на дискотеках и тому подобное... До определенного времени меж ним и государством был неписаный договор. Вслух не произносилось, письменно не декларировалось, но обе стороны знали, что договор есть. Товарищ Терехов М. М. прилежно учится в школе, вступает в комсомол, когда придет время, уходит в ряды Советской Армии, проваливши с первого захода институт; вернувшись с сержантскими лычками и стандартным набором значков, поступает в мед уже без особого напряга как дембель и обладатель пристойной характеристики из части, старательно грызет гранит науки, законов, как уже подчеркивалось, не нарушает, латынь зубрит, свыкается с анатомичкой, специализацию осваивает... Ну а государство, в свою очередь, гарантирует, что после окончания мединститута новоиспеченный психиатр займет свою экологическую нишу, сиречь приобретет определенный социальный статус, определенный уровень жизни, достаток и уважение... Доктора такой расклад устраивал полностью, и он, со своей стороны, скрупулезно выполнял договор. А вот государство подвело. Доктор успел получить диплом и пару лет поработать, когда грянуло. Не стало ни обязательств, ни договоров, не стало самой страны. Не с кого спросить, да и не удастся. Швырнули, как кутенка в воду, - вот и выплывай, как знаешь. Причем твои плавательные способности никого отныне не заботят. Хоть тони. Без натяжек - это предательство. Как же иначе, коли он свято выполнял свою часть договора? Это предательство, как ни верти. А кому пожаловаться? Не выходить же на митинги с десятком старушек и парой-тройкой популистских депутатов? Которые, между нами говоря, чуть ли не все поголовно былые пациенты доктора Терехова, хоть национально-патриотическая общественность о том и не знает. А доктор не горит желанием изобличать. Еще и оттого, что депутаты, пусть и былые пациенты, все же неплохо устроились в этой жизни, на их век электората хватит... Такова вот се ля ви. Печальная се ля ви индивидуума, не способного процветать в любой другой системе, кроме советской. И что тут сделаешь? Прозябай да терпи... Хлопает входная дверь, щелкает замок - дражайшая половина покинула квартиру, а доктор Терехов стоит у окна, смотрит, как она идет к автобусной остановке, все еще изящная, все еще приманчивая, и доктору горько. У него серьезные подозрения, причем обоснованные. Что бы там ни было, он хороший психиатр и умеет отличать обоснованные подозрения от навязчивых состояний. Мозаика обширна: чересчур дорогие духи в сумочке, внушающие сомнения обрывки разговоров по телефону, продуманные и правдоподобные, но настораживающие в комплексе со всем прочим отговорки на тему где-задержалась-что-делала", намеки доброжелателей, наконец... Доктор не унижается до пошлой слежки, но в глубине души понимает, что поступает так не из благородства, а исключительно для того, чтобы не взваливать на плечи дополнительные тяготы. И без того хоть волком вой. Проще внушить себе, что это ему только мерещится, и нет у нее никакого новорусского хахаля, и все ее объяснения - чистая правда, и все ее алиби - алиби и есть, а вовсе не продуманная система талантливой лжи. И не постанывает она, голая, в чьих-то небрежных объятиях, и в самом деле ночевала у подруги, и в самом деле пригубила коньячка на служебном девичнике, и два часа автобус ждала, а духи начальница отдала по широте души... Так проще. И без того тошно. Потому что в ответ на вопль Изменщица! Шлюха!" получишь такое, чему не возразить... Уж если быть ничтожеством, то не комплексующим. Иначе вообще кранты. Психиатр это понимает лучше, чем кто-то другой. Стиснем зубы и терпим. Хоть и не ждем чудес. Потом он выходит на улицу, садится в троллейбус, послушно обилечивается, и троллейбус катит по длиннющему проспекту этого неимоверно вытянутого в длину города по берегам великой реки. Если разобраться, это не троллейбус катит, это доктора занесло на борт машины времени, с иезуитским коварством прикинувшейся облупленным троллейбусом. И едет себе эта машина меж двух времен, меж двух времен, меж двух... Это заглавие одной из его любимых книг, точнее, результат удачных трудов переводчика. Нашелся же талантливый человек, смог же перевести Time and again как меж двух времен , хотя другие, попадалось где-то, так тупо и перепирают, бараны без чувства языка, "время и обратно", буквалисты хреновы". Меж двух времен едет троллейбус, меж двух времен. Вокруг вроде бы давние, знакомые с детства дома, среди коих совсем мало новых, современной постройки - разве что парочка помпезных банков. Вот только вокруг этих знакомых девятиэтажек, пятиэтажек, присутственных зданий, памятников и магазинов кипит другая жизнь, то самое смешение времен. Здесь ездят сверкающие лаком машины, да что там - не ездят, а вальяжно плывут. Здесь сверкают вывески шопов, где иные яства стоят больше месячной докторской зарплаты. Здесь прогуливаются девушки немыслимой ухоженности и упакованности. Здесь, проходя по улице, небрежно прижимают к уху мобильные телефоны, мимоходом узнают время по немыслимо дорогим часам и скрываются в немыслимо дорогих кабаках. Это и есть смешение времен, как думается доктору Терехову, давнему любителю фантастики. И это - хуже всего. Оттого, что - смешение, существуй новое и старое в двух разобщенных мирах, по отдельности, не пересекаясь, было бы не в пример легче... А ему еще ехать и ехать, спрессованному в гуще социально близкого народа, потому что квартира его и место работы - чуть ли не в противоположных концах нереально вытянутого в длину города. Когда была возможность, не озаботился поменять квартиру, полагал, что по исполнении того самого неписаного договора дадут новую, а теперь все это нереально - и получить новую, и поменяться... Ему еще ехать и ехать. И, чтобы отключиться, скоротать время, занять чем-то мозги, доктор Терехов вновь и вновь прокручивает в голове очередной сюжет ненаписанного фантастического романа, шлифуя его, ограняя, продумывая. Правда, все это без пользы. Отчего-то так повелось, невезение достало его и здесь. В голове все складывается великолепно, но, едва попытаешься перенести все это на бумагу, дальше второй страницы не продвинешься, не получается, и все тут. Вроде бы и есть роман в голове во всех деталях, эпизодах и диалогах, но на бумаге это не выразишь, он давно оставил всякие попытки... Итак... Крохотный сибирский городок, сонное захолустье (между прочим, родина доктора Терехова, так что тут особенно и выдумывать нечего). Тридцать тысяч человек, в основном частные домики, разве что в центре два десятка многоэтажек, но из них половина - дореволюционной постройки. Мебельная фабричка - вот вам и вся промышленность. Два кинотеатра. Драмтеатр опять-таки дореволюционной постройки. Электротехнический техникум - вот вам и все вузы. Да, главное-то мы и забыли! На дворе - одна тысяча девятьсот шестьдесят пятый год, лето. Только что снят Хрущев, что никого здесь не повергло ни в уныние, ни в радость - помер Максим, и хрен с ним... Это - сибирское захолустье. Здесь нет ни диссидентов, ни золотой молодежи, ничего такого. Сонное царство, в общем. Здесь никто не сомневается в идеалах - и не превозносит идеалы. Здесь просто живут, не считая, что чем-то обделены. Такой городок. Трое главных героев, типичные восьмиклассники того времени, обитают в той части города, что исторически именуется правый берег - дома там почти сплошь частные, а единственное интеллектуальное развлечение представлено танцплощадкой на турбазе, куда наши друзья пока что не ходят, они стеснительны по малолетству, поскольку на дворе, как уже говорилось, шестьдесят пятый год, а вокруг - сибирское захолустье. Другое время, другие люди. В чем-то ужасно патриархальные, кстати. Они, между прочим, искренне верят во все то, что пишут в газетах и твердят комсомольские секретари. Верят всем идеологическим штампам и пропагандистским клише. А что вы хотели? На дворе, еще раз повторим - шестьдесят пятый... Наши трое - нормальные комсомольцы, типичные советские ребята, кем им еще быть в этом году и в этом городе? Так-то... Правда, это уже шестьдесят пятый. И наша троица - не какие-то там зашоренные аскеты, а нормальные парнишки со всеми свойственными этому возрасту желаниями и побуждениями. Они уже курят втихаря, они уже пробовали пивко, они уже начинают помаленьку гулять с девочками и предпринимать первые робкие попытки прикоснуться к теплому и манящему - но все это опять-таки отмечено печатью известного целомудрия и робости. Ну, как-никак, шестьдесят пятый... Только что по экранам победно прошли французские Три мушкетера - и не только мальки, но и кое-кто из ровесников наших героев еще носится по улицам с деревянными или проволочными шпагами. Но не эти трое. Ну да, они тоже играют - но их игры, можно сказать, на порядок выше. Уже стесняясь чуточку, свои деревянные мечи они уносят в ближайший тополевый лес, далеко протянувшийся по берегу речки, завернутыми в тряпки. Мол, на рыбалку пошли, а в тряпках - удочки. Но, зайдя подальше... Они играют, правда, не в Трех мушкетеров - они играют в дона Румату, барона Пампу и злыдня Рэбу. Ага, вот именно. Попытка к бегству вышла совсем недавно, и братовья Стругацкие еще не успели во всем разочароваться, они пока что яростными и искренними мазками рисуют насквозь коммунистическое будущее с исполинскими золотыми статуями Ленина и благороднейшими землянами двадцать второго века, гражданами Всемирной Коммунистической Республики... Искренне рисуют, а потому талантливо. Имея в числе своих обожателей и нашу троицу из захолустного сибирского городка. Так вот, ребята играют в Попытку к бегству . Иногда к ним примыкают и приятели - но далеко не всегда. Три мушкетера понятнее и проще. Но наша троица - она по уши в игре. Они так и зовут друг друга - "благородные доны". Ну вот, а потом вдруг начинается... На их улице померла бабуля. От старости, все там будем... И в опустевший дом вскоре вселяется неизвестно откуда приехавший незнакомец - мужичок лет тридцати пяти, контактный, говоря современным языком, веселый и обаятельный, а посему врастает он в жизнь окраинной улочки довольно быстро. Новый житель словоохотлив и общителен. Он полярник", знаете ли. Два года пашет, полгода в отпуске. Подробных романтических рассказов избегает - ему, как он вполне резонно объясняет, осточертели снега, медведи и северные широты, где, уточним, романтики особой и нет, если откровенно. Мол, дайте человеку пожить спокойно, забыть на пару месяцев о льдинах и моржах... Ну, что тут скажешь? Документы у человека в порядке, участковый претензий не имеет. Наш человек, советский, имеет полное право отдохнуть от трудов праведных на благо социалистической державы. Вот и катается наш полярник на сверкающей двадцать первой" Волге (по тем временам - ого!), что ни вечер, посещает турбазу, тамошние танцы, откуда частенько приводит особ женского пола, порой остающихся в доме до утра. Но и тут сказать особо нечего - даже обитателям патриархальной улицы. Человек молодой, неженатый, пусть погуляет, прежде чем отыщет законную половинку.. Вот только наша троица не столь толерантна. Потому что в этой самой "волжанке" взяла моду кататься некая очаровательная десятиклассница, по которой дружно сохли все трое, а одному она даже подавала некоторые надежды, не столь уж и призрачные. Мало того - до Благородных Донов доходит информация из достовернейших источников, приводящая их в тоскливую ярость. Из достовернейших, что печально. Источники уверяют, что Она Уже Делает Это С Полярником... Делает! Это! Конец света. По крайней мере, для отдельных, чисто и нежно влюбленных восьмиклассников, пока что пребывающих на стадии мимолетных поцелуев и первых прикосновений. Нет, серьезно, конец света... Все помните себя при похожих обстоятельствах в такие же годы. То-то. Правда, Армагеддон... Сверстника бы побили - но это взрослый мужик, крепкий и владеющий какими-то хитрыми приемчиками (в те годы из всех единоборств широким массам было известно лишь самбо, так что меж собой Благородные Доны уныло именуют пришельца самбистом"). Итак? А черт его знает, что теперь. Надо бы что-то предпринять, но что? Покрышки Волге" попротыкать к чертовой матери, разве что. Больше ничего и в голову не приходит... Ревность делает людей изощреннейшими шпионами - куда там засекреченным разведшколам. К тому же собаки во дворе нет, а все окрестные проходы, закоулки, заборы и крыши известны троице с малолетства. И началось... Короче, они под покровом мрака, устроившись на крыше соседского дровяника, пытаются с невеликого расстояния рассмотреть, что происходит за задернутыми занавесками. Эротических сцен им узреть не удается - зато взору предстает нечто в сто раз более странное, таинственное, пораждаюшее воображение. Там, в доме, работает телевизор. Казалось бы, ну и что? Но все дело в том, что экран, во-первых, огромен, чуть ли не метр на метр, во-вторых, многоцветен. Ага, вот именно. Телевизор - цветной. Шестьдесят пятый год, если кто не помнит. Телевизоры маленькие и черно-белые. Огромные цветные экраны существуют лишь в фантастических романах, на страницах Техники-молодежи да, по смутным и вроде бы недостоверным слухам, на загнивающем Западе. Никто еще здесь не видел такого телевизора... История мгновенно переходит в какую-то иную плоскость. Даже жгучая ревность почти что улетучивается перед лицом такой вот тайны. Нет, вообще-то - полярник". Мало ли что из неведомой заграничной техники мог прикупить в экзотических портах, навроде Семен Семеныча Горбункова... Но тайна, тайна! Что-то тут не то... И проходит не так уж много времени, когда наша троица, воспользовавшись отлучкой хозяина, проникает с оглядочкой в его жилище. А оно уже ни капельки не напоминает стандартный интерьер типичного жилища середины шестидесятых. Черт с ним, с телевизором - там столько загадочных вещиц, что разбегаются глаза. К телевизору, оказывается, присоединена проводами какая-то штука; опять-таки из фантастического романа, со светящимися цифирками и надписями на английском, тут и стопки странных кассет в ярких обложках - и на некоторых названия и кадры из знакомых, виденных фильмов! Это уже шестьдесят пятый. Любителя фантастики иные новинки уже не поставят в тупик - он быстро разберется, с чем имеет дело, хотя бы приблизительно. Должно быть, это нечто вроде пресловутого видеотелефона, ну, ясно... У парнишек хватает ума не тыкать пальцем кнопочки и не вертеть ручки. Их мысли принимают иной оборот. Надписи на английском, понимаете ли, антенны эти странные... Что же, шпион? А почему бы и нет? Ситуация, опять-таки многократно обкатанная в отечественной фантастике. Иностранный шпион, загадочная аппаратура, вон и сигарет целая россыпь иностранных, и холодильник иностранный, и бутылки с невиданным спиртным... Первая мысль, вполне логичная и естественная для комсомольцев шестьдесят пятого года - пулей лететь Куда Следует. Пока враг не понял, что обнаружен. Выбраться незаметно тем же путем, и... Стоп, Благородные Доны, стоп! А вот это вы видели? Ух ты... Это ж надо... Уши пылают, сердце замирает, и кое-какие иные детали организма поневоле реагируют... Журналы. Толстые, цветные, на отличнейшей бумаге. Ну, мы же в школе проходим английский... Шайбой... Так, кажется, транскрибируется? Должно быть. Шайбой. И - Хэстлэр". Ох, фотографии... Все видно. Никакого стыда. Но до чего ж красивы женщины... Благородные Доны, да не туда вы смотрите, не туда! Даты! Тысяча девятьсот девяносто второй год! Девяносто третий! Это даты, никаких сомнений! Это именно даты! Неприличные журналы изданы в конце двадцатого века, в девяностых годах. А на дворе - шестьдесят пятый... Первоначальная версия, об иностранном шпионе, не то чтобы улетучивается вовсе, но под напором новой информации отодвигается куда-то на третий план. Все, похоже, гораздо сложнее. Однако для знатоков и ценителей фантастики и в этой ситуации нет ничего такого уж невозможного. Они просто-напросто вживую столкнулись с тем, о чем читали не раз. А вон и книги, со столь же поразительными датами. Восьмидесятые годы, начало девяностых... Они, как и собирались, потихонечку улетучиваются из дома, не прихватив с собой ни единой мелочи - для чего, нетрудно догадаться, потребовались титанические усилия воли. И, укрывшись на задах ближайших сараюшек, начинают обсуждать загадку уже всерьез, неспешно, вдумчиво... О коварном иностранном шпионаже речь уже не идет вообще - эта гипотеза окончательно испустила дух, оттесненная более прагматичной. Путешественник во времени, ну да. Гость из будущего. В конце концов, это предсказано еще Уэллсом: синие тома с серебристо-черными орбитами неведомых небесных тел, иллюстрации Гришина, пятнадцатитомник... Все сходится. Даже журналы получают объяснение - ну да, конечно, это и есть нравы будущего, культ здорового обнаженного тела, о котором пишет Ефремов, раскованность потомков... Вообще-то шпион тоже может нагрянуть из будущего... то есть из будущего может нагрянуть и шпион... нет, но похоже. Наша троица свято верит братьям Стругацким, согласно коим конец двадцатого столетия - это и полет на Венеру, и, что грандиознее, Союз Советских Коммунистических Республик. Тридцать лет спустя коммунизм просто обязан победить на планете окончательно и бесповоротно. Другого вывода просто не в состоянии сделать трое правоверных комсомольцев, заядлых ценителей советской фантастики и западной прогрессивной тоже... Дальнейшие события разворачиваются довольно-таки стремительно. Стоило только полярнику вернуться домой... О девушке, о ревности и речь не заходит. Есть вещи поважнее. Троица, вломившись во двор с видом непреклонным и решительным, открытым текстом заявляет, что им все известно - о, эта классическая фраза, превратившаяся в расхожий штамп детективных романов! Наш полярник, сразу видно, не так уж глуп. Его первые попытки свести все к шутке наталкиваются на упрямый отпор: интересно, а как же быть со всеми этими загадочными вещами, что они трое не далее как час назад видели у него дома? Вряд ли товарищ путешественник во времени захочет, чтобы им заинтересовались органы. Или просто соседи. Между прочим, убивать их, этих трех, совершенно бесполезно - они оставили письмо, где все подробно изложено. Проще договориться. Полярник, надо полагать, не пальцем делан. Но у мальчишек есть одно несомненное преимущество: они, проглотившие массу фантастики, качественной и не очень, к такой именно ситуации весьма даже подготовлены. А вот полярник к провалу - не очень... Должно быть, ему и в самом деле не хочется покидать скоропалительно эту улицу, этот городок, этот отрезок времени - прижился. А потому переговоры продолжаются уже в доме. Суть открывается после не столь уж хитрых и долгих дипломатических уверток. Ну да, машина времени. Ну да, он и в самом деле из девяносто третьего. Но мать вашу, сопляки, никакой он не шпион, не враг народа, ни малейших коварных смыслов по отношению к данному времени не питает. Поскольку никакой он не иностранец, а самый что ни на есть коренной москвич, между прочим, с Арбата. Ему просто очень нравится обитать в этом именно времени, что здесь преступного? Благородные Доны, чувствуя себя победителями, вполне доброжелательны и даже чуточку благодушны. Они вполне верят объяснениям и вовсе не намерены расширять круг посвященных в тайну. Правда, если вспомнить о Свете... ну ладно, сейчас не время. В общем, дураку ясно, что людям в их положении необходима некая компенсация за молчание. Много они не просят - всего-то одна-разъединственная поездка... В скобках добавляя, чем дальше тянется разговор, тем меньше им нравится полярник Виталий - как-то не отвечает он представлениям юных комсомольцев о человеке коммунистического будущего. Недомолвки в ответ на одни вопросы, смех - при других, а чтобы ответить на третьи, он, похоже, откровенно изворачивается, а то и лжет. Да и вообще весь он такой какой-то... Ничего общего с героями Полдня или Попытки к бегству . Но эти мысли и оценки они держат при себе - ладно, не стоит доводить все до абсурда, даже у Стругацких среди обитателей светлого коммунистического будущего попадаются, гм... персоны... Родимые пятна капитализма - штука въедливая, надо полагать, чтобы полностью от них избавиться, потребуется лет сто, а тут прошло всего тридцать. Будем к нему великодушны и терпимы... Ну, и к чему же пришли высокие договаривающиеся стороны? А, Виталий? Виталий наконец-то капитулирует. И машина времени - штука компактная, не больше стиральной машины, - уносит сразу четверых в тысяча девятьсот девяносто третий год... Нет нужды детально все описывать. Достаточно напрячь фантазию и представить себе юных идеалистов, романтиков, комсомольцев образца шестьдесят пятого на улицах Москвы девяносто третьего года... Это даже не конец света, это гораздо хуже. Нам не понять, право слово... Легко представить, какими они возвращаются - напрочь лишенными и романтики, и иллюзий, и мечты о светлом коммунистическом будущем. К чести проныры Виталика (а он на свой манер не так уж плох), он даже пытается их утешать: ну так уж обернулось, ребятки, что тут поделаешь. А посему не хлопайте ушами и, зная будущее на тридцать лет вперед, заранее готовьтесь к тому, чтобы оказаться среди хозяев жизни, а не оттесненных к помойным ящикам маргинален. Будете молчать, я вам все подробно объясню - что значит крутиться", как делать бабки... Кому он это твердит, придурок?! Надо ж понимать, с кем имеешь дело... Все-таки они не такие уж дети - восьмиклассники, допризывники, комсомольцы, сибиряки, ребята, подготовленные фантастикой к самым разным поворотам бытия... События разворачиваются стремительно. В конце концов ничего нового - уже издан и Конец вечности", и Звезда над нами , и многое другое... После краткого периода полнейшей растерянности и отвращения к жизни Благородные Доны не теряют времени даром. Они могут справиться и сами - в этом, в своем времени, приложив не столь уж много усилий. Охотничье ружье примитивно похищено из шкафа отца одного из Донов - как и деньги, необходимые на покупку самых дешевых железнодорожных билетов. Уже тем же вечером они все трое сидят в вагоне идущего на запад поезда. Они едут в теплые, благодатные края, где уничтоживший СССР генсек-президент пока что занимает невидный пост в горкоме комсомола... Благородные Доны и в самом деле благородны и честны: романтики, идеалисты, горящие желанием исправить историческую ошибку. У будущего предателя попросту нет никаких шансов остаться в живых. И он получает картечью в живот из обоих стволов, в полумраке окраинной улочки, под истошный визг жены - ну, шестьдесят пятый год, секретарь горкома комсомола из областного центра не располагает ни охраной, ни персональной машиной, так что приловить его легко... Тут доктор Терехов решительно не в силах выбрать один из двух вариантов имеющейся у него концовки. Не в силах, и все тут. Согласно первому, Благородным Донам удается уйти, вернуться домой и их никто не ищет, потому что никому в голову не пришло связать данный областной центр и далекую Сибирь - ни малейших зацепок, ассоциаций, следов и мотивов... Согласно второму, их тут же берут. И дальнейшая их жизнь - по тюрьмам и лагерям. И историю эту рассказывает герою как раз бывший зэк, один из Донов, а герой не верит - зэки мастера напускать туману и тискать романы"... Однако в обоих вариантах имя убитого предателя, растоптавшего идеалы и развалившего Союз, остается неизменным - Сергей Николаевич Тихомиров, бывший тракторист и комсомольский активист, за ударную работу и незаурядную общественную деятельность направленный в Ленинградский университет на юридический... Вот именно, а вы что подумали? Тихомирова застрелили наши Благородные Доны, Тихомирова, про которого всё узнали в Москве девяносто третьего... Так-то. ГЛАВА ВТОРАЯ ПОЕДИНОК Выйдя из троллейбуса, доктор Терехов дисциплинированно перешел улицу на зеленый свет, не понеся при этом особенных потерь - ну разве что на красный нахально промчалась чернолаковая иномарка непонятной закоренелому совку" модели, властно и пренебрежительно рявкнула мелодичным сигналом. Но это по нынешним временам были сущие пустяки: не задавили, как-никак, даже не обозвали через приспущенное стекло так, что до вечера потом содрогался бы от злого бессилия. И это на нынешний момент было последним спазмом того самого дикого и уродливого межвременья. Потому что доктор, войдя в переулочек, оказался во взаправдашнем, стопроцентном, патентованном прошлом. В переулочке этом не было ни единой приметы нового времени, о радость, совершенно не за что новое и взгляду зацепиться... А были здесь знакомые кирпичные "хрущевки", от времени, атмосферических осадков и грязи почти потерявшие исконный кирпичный цвет и приобретшие колер неописуемый. Это слева. А справа тянулась высоченная ограда из посеревших бетонных плит, забор родимой психушки, и ворота, как обычно, распахнуты настежь, ибо запирать их ни к чему, здесь хватает наглухо запертых дверей. Заходи, кто хочешь, вот только мало кто хочет, сюда забредают по вовсе уж неотложной надобности, а как иначе... И психушка была - стопроцентное прошлое. За последние семнадцать лет здесь не прибавилось ровным счетом ничего нового, ни снаружи, ни внутри. Он поднялся по знакомой лестнице - хоть с закрытыми глазами шагал, - отпер дверь служебным ключом, похожим как две капли воды на тот, что используют в вагонах проводники. И запашок прежний, и контингент... Любые реформы, даже самые лихие, любые пертурбации практически не влияют на психические болезни и врачевание оных. Честное слово, все так и обстоит. Конечно, меняются персоналии - ну, скажем, почти не осталось Лениных и Брежневых, зато прибавилось генералов и маршалов и, что предсказуемо, Ельцин завелся. Главное, не изменилась суть. Механизм маний и навязчивых состояний. Какой-нибудь дореволюционный Рябушинский или Ротшильд, Брежнев советских времен и нынешний Гайдар - горошины из одного стручка. Новую болезнь в психиатрии открыть невозможно, это вам не элементарная частица и не квазар на краю Галактики. Самое большее, на что может рассчитывать честолюбец, - открыть синдром. Как было в восемьдесят четвертом с Ротенбергом и Альтовым, научно доказавшими, что Мартина Идена сгубили не бессердечные буржуазные уклады, а чисто медицинская заморочка под названием депрессия достижения . Научный мир сдержанно похлопал и в благодарность нарек означенную депрессию, как легко догадаться, синдромом Ротенберга-Альтова. Да что там, даже Кандинский и Клерамбо, титаны и зубры, ничего выше синдрома так и не удостоились в плане увековечения... Механизмы остались прежними. Вот он, в уголочке примостился - господин Чубайс, свято верящий, что он взаправдашний, хоть никакой он не рыжий, а лысо-брюнетистый. С такими маниями бывают и буйными, но местный Чубайс - тихий. Санитары ему раздобыли списанный выключатель, вот Чубайс им и щелкает пару раз в час с умиротворенной улыбкой - то министерство по налогам и сборам отключит, то Камчатку, то еще чего-нибудь. Милейший человек, никакого от него беспокойства, сплошная экономия аминазина и растяжек. Ну да, интеллигент, конечно. Кандидат наук. Перестройка - недоумение - нищета... И получился Чубайс. Главное, не подпускать к нему Сталина. Сталин как раз в противоречие своему историческому прототипу буйный и каждый раз норовит Чубайсу надавать подзатыльников, что, в общем, логично, если между нами... И все было как встарь - по длинному коридору кружили нескончаемо "фланеры", взад-вперед, взад-вперед, часами. Пока доктор Терехов добрался до своего кабинетика, выслушал не менее десятка просьб выписать немедленно, но и к этому он ухитрился притерпеться за долгие годы, так что пропускал мимо ушей нытье, мольбы и заверения в полнейшем своем выздоровлении, наступившем этой самой ночью. Какое там выздоровление, ага... Иногда ему приходило в голову, что он и его коллеги, леча, творят ужасающее зло. Потому что лишают пациента счастья. Вот, скажем, был у нас Тамерлан. И вовсе даже не буйный - всего-то навсего, взяв за локоток любого, отличавшегося монголоидными чертами лица, предлагал вступить в его железное войско, которое вскоре двинется на Москву. И сговорчиво удалялся, когда ему отказывали. Ну и что? Он был счастлив оттого, что он Тамерлан - а злые врачи усердно его этого счастья лишали медикаментами и задушевными беседами. И, между прочим, лишили в конце концов. Согласился бедняга с тем, что никакой он не Тамерлан, а натуральнейший Степан Гаврилович Боргояков - и ушел, вылеченный, в жестокий к слабым окружающий мир... но ведь не стал он счастливее, не стал, совсем наоборот! Так что проблема, быть может, философская: что есть счастье? И допустимо ли лишать человека счастья, прикрываясь медицинскими канонами? Но пусть над этой проблемой терзается тот, кому больше платят. А психиатры обязаны делать свое... Обосновавшись в кабинетике, он призвал пред свои грозны очи санитара Валеру, устрашающего на вид верзилу, страдавшего (на взгляд постороннего, но не на Валерин собственный, нота бене!) легкой формой олигофрении. Именно такие сплошь и рядом трудятся санитарами, а вы что думали? Такие-такие... Причем у Валеры есть свои плюсы: он исполнительный и добрый, пациентов не бьет, как иные уроды. Зато силен, как бульдозер, что в данной больничке жизненно необходимо. Это еще один минус психиатрии: ежели в других областях медицины масса очаровательных девочек-санитарочек (что с утилитарной точки зрения порой приводит к приятным коллизиям), то в психушке таковых не водится... Он выслушал старательный доклад. Слава Аллаху, нынешняя ночь обошлась без происшествий: никаких обострений, никаких фиксаций, тишина и благодать. Тем лучше. Ни малейших препятствий к задуманному. Он взял из стопки верхнюю карточку, приготовленную со вчера, мимолетно улыбнулся в предвкушении долгого и увлекательного поединка, и в этой радости не было ничего садистского, одна только законная гордость профессионала. И сказал: - А давай-ка, Валерик, ко мне Кирьянова. В темпе. Вот только на сей раз произошла странная, нетипичная заминка. Вместо того чтобы опрометью кинуться исполнять приказ, Валера затоптался, замялся, сделал над собой усилие и в конце концов пробубнил: - Михал Михалыч, а вы его выписывать будете? Терехов посмотрел на него с искренним любопытством, но легкое раздражение профессионально превозмог. И поинтересовался кратко: - А что? - Да так... - А конкретнее? - Да выписать бы его... - С чего бы вдруг? - Да так... - Валерик, - сказал Терехов отработанным в общении с верзилой тоном, частью благодушным, частью приказным. - Ты меня загадками-то не бомби, у меня их и так полное отделение, ходячих и привязанных... В чем дело? - Да ну...

1 2 3 (доступно 20% исходного текста...)

Автор:Бушков Александр. Книга :Самый далекий берег


Добавить книгу на сайт
Друзья
Электронная библиотека
Архив книг
Обратная связь
admin[dog]allbooks.in.ua

Интернет реклама
Все материалы предоставлены исключительно для ознакомительных целей и защищены авторским правом